NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

Рэй БрэдбериРэй БРЭДБЕРИ
ГЕНРИХ IX
       
       
– Вон он!
       Оба привстали и подались вперед. От их тяжести вертолет накренился. Под ними неслась линия берега.
       — Не он. Просто валун, покрытый мхом...
       Пилот вскинул голову, словно приказывая вертолету подняться выше, повернуться на месте и умчаться. Белые скалы Дувра исчезли. Теперь внизу расстилались зеленые луга, и, как ткацкий челнок, огромная стрекоза стала сновать взад-вперед в белоснежной ткани зимы, обволакивавшей лопасти.
       — Стой! Вон он! Спускайся!
       Вертолет начал падать вниз, трава ринулась ему навстречу. Человек, сидевший рядом с пилотом, откинул, ворча, прозрачный купол и неловкими движениями, будто суставы его нуждались в смазке, спустился из кабины на землю. Побежал. Почти сразу выдохся и, замедлив бег, срывающимся голосом закричал в налетающие порывы ветра:
       — Гарри!
       Человек в лохмотьях, поднимавшийся вверх по склону, споткнулся, услышав его крик, и бросился бежать, крича в ответ:
       — Я не сделал ничего плохого!
       — Да ведь я Сэм Уэллес, Гарри! Я не полицейский!
       Старик побежал медленнее и, вцепившись руками в перчатках в свою длинную бороду, уже на самом краю скалы, над морем, остановился.
       Сэмюэл Уэллес, ловя ртом воздух, наконец подошел к нему вплотную, но не дотронулся из страха, как бы тот снова не побежал — теперь уже в бездну.
       — Гарри, черт бы тебя, дурака, побрал! Уже несколько недель прошло! Я стал бояться, что тебя не найду.
       — А я, наоборот, боялся, что ты найдешь меня.
       Гарри, чьи глаза были зажмурены, теперь открыл их и посмотрел испуганно на свою бороду, на свои перчатки, а потом на своего друга Сэмюэла. Два старика, седые-седые, продрогшие-продрогшие, на вершине скалы в декабрьский день. Они знали друг друга так давно, столько лет, что лицо одного отражалось в лице другого как в зеркале. Рты и глаза у них поэтому были совершенно неотличимы. Будто встретились два престарелых брата. У того, правда, что вылез из вертолета, из-под темной одежды выглядывала совсем не подходящая к случаю яркая гавайская рубашка. Гарри ее старался не замечать.
       Так или иначе, глаза у обоих увлажнились.
       — Гарри, я здесь, чтобы предупредить тебя.
       — Это совсем не нужно. Почему ты решил, что я прячусь? Сегодня последний день?
       — Да, последний.
       Оба задумались.
       Завтра Рождество. А сейчас сочельник, вторая половина дня, и отплывают последние корабли. И Англия, этот камень в море воды и тумана, станет памятником самой себе, и его покроет своими письменами дождь и поглотит мгла. С завтрашнего дня хозяевами острова станут чайки. А в июне — еще и миллионы бабочек-данаид, что вспорхнут и праздничными процессиями отправятся к морю.
       Не отрывая взгляда от берега и набегающих волн, Гарри сказал:
       — Так, значит, к закату ни одного чертова дурака на острове уже не останется?
       — В общем... да.
       — Ужасающе, и в общем и в частности. И ты, Сэмюэл, прилетел, чтобы насильно меня увезти?
       — Скорее — уговорить уехать.
       — Уговорить уехать? Бог с тобой, Сэм, пятьдесят лет прошло, как мы вместе, а ты меня до сих пор так и не знаешь? И тебе не приходило в голову, что, даже если все покинут Британию — нет, Великобританию, так звучит лучше, — я захочу остаться?
       Последний житель Великобритании, подумал Гарри, умолкнув. Боже мой, какие слова! Будто погребальный звон. Будто сам Лондон звучит огромным колоколом сквозь все моросящие дожди от начала времен вплоть до этого часа, когда последние, самые последние — все, кроме одного, — покидают эту могилу нации, этот клочок кладбищенской зелени в море холодного света. Последние. Последние.
       — Послушай меня, Сэмюэл. Моя могила уже готова. Я не хочу с ней расставаться.
       — Кто же положит тебя в нее?
       — Я лягу сам, когда придет время.
       — А кто засыплет тебя землей?
       — О чем ты говоришь, Сэм? Прах всегда засыплется новым прахом. Об этом позаботится ветер. О, Господи! — сорвалось с его уст, и он с изумлением увидел вылетающие из его собственных моргающих глаз слезы. — Что мы здесь делаем? Почему все прощались? Почему последние суда уплыли из Ла-Манша, почему улетели последние авиалайнеры? Куда все исчезли, Сэм? Что случилось?
       — Все очень просто, Гарри, — тихо сказал Сэмюэл Уэллес. — У нас в Англии скверная погода. И такой она была всегда. Говорить об этом было неприятно, ведь погоду изменить нельзя. Но теперь Англии нет. Будущее принадлежит...
       Взгляды обоих обратились к югу.
       — Канарским островам, черт бы их побрал?
       — И островам Самоа тоже.
       — Берегам Бразилии?
       — Не забудь и про Калифорнию.
       Оба негромко рассмеялись.
       — Калифорния. О ней сочинено столько всяких анекдотов. Столько смешного. И однако, не меньше миллиона англичан рассыпано сейчас от Сакраменто до Лос-Анджелеса.
       — И миллион во Флориде.
       — Только за последние четыре года два миллиона перебрались к антиподам.
       Называя цифры, они кивали.
       — Ведь как получается, Сэмюэл: человек говорит одно. Солнце говорит другое. И человек делает то, что его кожа приказывает его крови. И кровь ему наконец говорит: «Юг». Она говорит это уже две тысячи лет. Но мы все это время делали вид, что не слышим. Человек, которого впервые покрыл загар, вовлечен, знает он это или нет, в новую любовную историю. И кончается все тем, что он лежит, раскинув руки и ноги, под огромным небом чужой страны и обращается к слепящему свету: «Учи меня, Господи, добротою своей учи!»
       В благоговейном ужасе Сэмюэл Уэллес затряс головой.
       — Говори как говоришь, и ты захочешь поехать со мною сам.
       — Нет, Сэмюэл: ты, может быть, усвоил то, чему тебя учило солнце, но я до конца усвоить этого так и не смог. Сожалею сам. Сказать правду, остаться одному не так уж весело. Может, удастся уговорить тебя, Сэм, остаться тоже — ты да я, одна упряжка, как в детстве, а?
       Грубовато и ласково он сжал локоть Сэмюэла.
       — О Боже, — отозвался тот, — от твоих слов у меня такое чувство, будто я бросаю короля и отечество.
       — Для такого чувства нет оснований. Ты никого не бросаешь, ведь здесь уже никого нет. Кому бы в тысяча девятьсот восьмидесятом году, когда мы были еще мальчишками, пришло в голову, что настанет день, и, соблазненный обещанием бесконечного лета, Джон Булль растечется по далям дальним?
       — Я, Гарри, всю свою жизнь мерзну. Я всегда надевал на себя слишком много свитеров, а в угольном ящике всегда было слишком мало угля. И всегда было так: первый день июня, а на небе ни одного голубого просвета, июль — а в нем ни одного дня без дождя и ни разу не запахнет сеном, первое августа — опять зима, и так год за годом. Не могу больше выносить это, Гарри, не могу.
       — Да и не нужно. Наш народ достаточно настрадался. Вы все заслужили себе безмятежную жизнь на Ямайке, в Порт-о-Пренсе или в Пасадене. Дай твою руку. Позволь мне крепко пожать ее. Сейчас великий исторический момент. А свидетели и участники его — только ты и я, мы с тобой.
       — Что верно, то верно, клянусь Богом.
       — А теперь слушай, Сэм: когда ты улетишь и поселишься в Сицилии, Сиднее или в Нейвл-Ориндже, штат Калифорния, расскажи об этом «моменте» журналистам. Может, про тебя напишут. А учебники истории? В них ведь тоже должно быть хотя бы полстраницы о нас с тобой, о последнем уехавшем и последнем оставшемся, разве не так? Сэм, Сэм, у меня уже хрустят кости, пусти меня... нет-нет, держи крепче, ведь это в последний раз.
       Тяжело дыша, они отпустили друг друга; глаза у обоих были влажные.
       — Так, Гарри, ты проводишь меня до вертолета?
       — Нет. Я боюсь этой чертовой мельницы. Мысли о солнце в сегодняшний мрачный день могут подхватить меня и унести за тобою вслед.
       — И что в этом было бы плохого?
       — Плохого? Да ведь я, Сэмюэл, должен охранять наши берега. От норманнов, викингов, саксов. В грядущие годы я обойду дозором весь остров, от Дувра на север, постою у всех рифов по очереди и через Фолкстон снова вернусь сюда.
       — Скажи, дружище, а не вторгнется ли Гитлер?
       — От него и его железных привидений этого вполне можно ждать.
       — И как же ты будешь драться с ним, Гарри?
       — Ты думаешь, я буду ходить один? Вовсе нет. По пути, возможно, я встречу Юлия Цезаря. Он любил этот берег и потому проложил на нем дороги. По ним-то я и пойду, и Юлий Цезарь одолжит мне привидения своих отборных воинов, чтобы с их помощью я мог победить другие привидения, не столь отборные. Ведь лишь от меня будет зависеть, накладывать на духов заклятие или снимать его с них, выбирать или не выбирать что только захочу изо всей проклятой истории нашей страны, правда?
       — От тебя. От тебя.
       Последний житель страны повернулся лицом на север, потом на запад, потом на юг.
       — И когда я увижу, Сэм, что от замка здесь до маяка там все спокойно, и послушаю канонаду над заливом Ферт-оф-Форт, и обойду, заунывно играя на волынке, всю Шотландию, я в каждую предновогоднюю неделю, Сэм, буду спускаться на веслах вниз по Темзе и каждое тридцать первое декабря, до конца моей жизни, буду, ночной сторож Лондона, я, да, я, в назначенный час обходить город и вызванивать колоколами старых церквей сложенные про них детские песенки. «Лимоны и мандарины, — говорят колокола Святой Катарины». Песенки про колокольный звон Святой Мэри-ле-Боу. Святой Маргариты. Собора Святого Павла. Ради тебя, Сэм, я заставлю танцевать веревки, привязанные к языкам колоколов, и буду надеяться, что, может быть, холодный ветер Англии достигнет юга, где теплый ветер овевает тебя, и шевельнет хоть несколько твоих седых волосков в твоих загорелых ушах.
       — Буду прислушиваться, Гарри.
       — Слушай же тогда еще! Я буду заседать в палате лордов и в палате общин и вести прения, терпеть поражения только для того, чтобы победить через час. И буду говорить, выступая, что до этого никогда в истории столь много людей не были обязаны столь немногим людям столь многим, и буду снова слышать голоса сирен, поющие со старых незабываемых пластинок, и слышать радиопрограммы, передававшиеся еще до того, как ты и я родились на свет. А за несколько секунд до наступления первого января заберусь в Биг-Бен и расположусь в нем вместе с мышами на то время, пока он будет отбивать смену года. И в один прекрасный день, на этот счет у меня нет никаких сомнений, я воссяду на Скунский камень*.
       — Ты этого не сделаешь!
       — Не сделаю? Если не на него, то, во всяком случае, на место, где он находился, пока его не отправили посылкой на юг, в Бухту Лета. И вручу себе что-нибудь вроде скипетра, замерзшую змею например, из какого-нибудь декабрьского сада. А на голову водружу картонную корону. И назовусь другом Ричарду и Генриху, изгнанным родственникам Елизаветы I и Елизаветы II. И не может ли статься, что однажды в пустыне Вестминстера, где под ногами безмолвный Киплинг и история, совсем состарившийся, а может, уже и сумасшедший, я, властелин и подданный одновременно, изберу себя королем этих туманных островов?
       — Да, может, и кто посмеет тебя осудить?
       И опять Сэмюэл Уэллес заключил его в свои медвежьи объятья, а потом оторвал себя и заспешил к ожидающему вертолету. На полпути остановился, обернулся и закричал:
       — О Боже, что мне пришло в голову! Ведь Гарри — это же уменьшительное от Генриха! У тебя настоящее королевское имя!
       — Ты прав.
       — Простишь мне, что я улетаю?
       — Солнце прощает всех, Сэмюэл. Отправляйся туда, где ты ему нужен.
       — Но простит ли Англия?
       — Англия там, где ее народ. Я остаюсь там, где покоятся ее старые кости. Ты, Сэм, уходишь с ее нежной плотью, с ее прекрасной загорелой кожей и полнокровным телом — так отправляйся в путь, не задерживайся!
       — Спасибо.
       — Благослови Бог и тебя тоже, тебя и твою яркую желтую рубашку!
       И тут между ними понесся ветер, и хотя оба кричали что-то еще, ни тот ни другой уже не могли расслышать ни слова, только махали друг другу, и Сэмюэл подтянулся на руках в кабину, и вертолет поднялся, крутя лопастями, и огромным белым летним цветком уплыл прочь.
       И оставшийся, всхлипывая и рыдая, закричал вдруг в душе: Гарри! Ты что, ненавидишь перемены? Ты против прогресса? Неужели ты не понимаешь? Не понимаешь, что народ бежал на самолетах и кораблях в дальние края потому, что тоскует по хорошей погоде? Понимаю, ответил он самому себе, понимаю. Разве могли они противиться искушению, зная, что за окном у них будет отныне вечный август? Ведь это так, так!
       Он рыдал, скрежетал зубами и, стоя на краю обрыва, простирал руки к уже почти превратившемуся в точку вертолету, и ладони его сжимались в кулаки, и он грозил ими.
       — Изменники! Вернитесь!
       Нельзя оставлять старую Англию, нельзя оставлять Пипа и Хамбага, Железного Герцога и Трафальгарское сражение, Королевскую конную гвардию под дождем, горящий Лондон, немецкие самолеты-снаряды, завыванье сирены, новорожденного младенца в высоко поднятых руках на балконе дворца и похоронный кортеж Черчилля, до сих пор следующий по улице (слышишь, человек? До сих пор!), и Юлия Цезаря, не отправившегося к сенату, и загадочные происшествия нынешней ночью возле Стоунхенджа! Оставить все это, это?!
       На краю скалы, стоя на коленях, Гарри Смит, последний король Англии, плакал в одиночестве.
       Вертолет исчез: его звали назад к себе острова вечного лета, где птичьими голосами поет сладость августа.
       Старик обвел взглядом все вокруг и подумал: да ведь точно таким все это было и сто тысяч лет назад. Великая тишина и великое запустение, только теперь еще прибавились ставшие россыпью пустой скорлупы города и Старый Гарри, король Генрих Девятый.
       Как слепой, он пошарил в траве, и рука его нашла мешок, в котором были сумка с книгами и шоколад, и он взвалил на плечи Библию и Шекспира, и потрепанного Джонсона, и многомудрых Диккенса, Драйдена и Поупа, и вышел на дорогу, опоясывающую всю Англию, и остановился.
       Завтра Рождество. Он пожелал счастья всему миру. Обитатели его уже одарили себя солнцем. Опустела Швеция, взлетела и умчалась Норвегия. Хоть Бог и создал, кроме теплых краев, холодные, жить в них больше не хотел никто. Все нежились на лучших землях Господних, на этих заморских горячих печках, овеваемых теплыми ветрами под ласковыми небесами. Борьба за выживание кончилась. Люди, родившись на юге заново, как Христос в Рождество, словно вернулись в вечнозеленую свежесть его яслей.
       Сегодня же вечером в какой-нибудь церкви он попросит прощения у Бога за то, что назвал англичан изменниками.
       — И последнее, Гарри: синева.
       — Синева? — переспросил он себя.
       — Где-то дальше по этой дороге должен быть синий мел. Все обитатели Англии в древности натирали им все тело — так?
       — Синие люди, да, синие с головы до пят!
       — Конец сходится с началом, а?
       Он плотнее натянул на голову шапку. Ветер был холодный. Старик ощутил на губах вкус падающих снежинок.
       — О замечательный мальчик! — произнес он, теперь Скрудж, возрожденный заново к жизни, задыхающийся от восторга, высунувшись золотым рождественским утром из воображаемого окна. — Скажи, милый мальчик, эта огромная индейка, она все еще висит в окне лавки, где торгуют птицей, дальше по улице?
       — Висит по-прежнему, — ответил мальчик.
       — Пойди скажи, что я ее покупаю! Приведи хозяина лавки, и я дам тебе шиллинг. Приведи его меньше чем за пять минут, и я дам тебе крону!
       И мальчик пошел.
       И, застегивая пальто, с книгами за спиной, старый Гарри Эбинизер Скрудж Юлий Цезарь Пиквик Пип и полтысячи других зашагали по дороге в зиму. Дорога была длинная и прекрасная. Волны, ударяя о берег, звучали, как канонада. А в северном ветре пела шотландская волынка.
       Через десять минут, когда он исчез, распевая, за холмом, английская земля снова была готова принять народ, который в скором историческом времени, возможно, сюда прибудет...
       
       * Древний шотландский коронационный камень; первоначально хранился в Скунском аббатстве (Шотландия).
       
       Перевел с английского Ростислав ГЕРМАН
       На русском языке публикуется впервые
       
       
28.12.2000
       

Отзыв





Производство и доставка питьевой воды

№ 75
28 декабря 2000 г.

 Обстоятельства
Обращение гадюки к российскому народу в связи с наступающим на нас годом змеи
Конец века - конец света. У каждого свои праздники
Любовь как средство выживания
 Подробности
С Новым Годом, дорогие гринго!
 Власть и люди
Когда охота жить. Гуернатор Эвенкийского автономного округа Александр Боковиков ответил на вопросы «Новой газеты»
Загадка Федорова
 Специальный репортаж
Рассекречен центр России - 2
 Общество
Еврейское счастье. Совсем простая история о детях, которым повезло, и которым не очень
Забор - это маска для дома. Огораживание как начало одиночества
 После выборов
Вылет Бойко состоится по расписанию. Огромные деньги и «грязные» технологии не сработали. Засланцу из Кремля в доверии отказано
 Четвертая власть
Что смотреть в Новый год? Спутник оливье
 Свидание
Фото граф Валерий Плотников
Анастасия Вертинская: мы живем в самоуверенное время
 Сюжеты
Бокал - микрофон души. Вино улучшает работу мозга настолько, что порой заменяет его
Уголок Кнышева. Новогодний выпуск
 Библиотека
Рэй Брэдбери. Генрих IX
 Культурный слой
Юрий Шевчук: даже лирика может быть альтернативной


 Ведущий номера:
Георгий
РОЗИНСКИЙ

Новая почта
Введите ваше регистрационное имя
Введите ваш пароль

Регистрация


   

   

2000 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100